Menu

Греки И Мифология Вера Или Неверие

31.07.2017

Поль Мари Вен (Вейн) (фр. Paul-Marie Veyne; р. 13 июня 1930 года, Экс-ан-Прованс). Греки и мифология: вера или неверие? Книга профессора Умара Сулеймана аль-Ашкара посвящена разъяснению основных положений веры в Аллаха согласно суннитской доктрине.

О вере и знании . Таковы формулы соответствующего раздела светского катехизиса. Приглядимся поближе к ним, к исторической конкретике и к самосознанию самой церковной веры. Верующее отношение к Истине действительно отличает христианина от тех стереотипов познания, которые сложились в европейской культуре в эпоху ее секуляризации.

Научный миф — мифическое знание, черпающее свой материал из науки и имеющее. Причиной возникновения научных мифов является стремление. После этого греческий учёный показал, что корона вытеснила воды . В книге современного французского историка Поля Мари Вена на материале мифологических верований . Противоположны не вера и неверие, а вера в Бога и Его силу и вера в. Опыт о конституирующем воображении» В книге современного французского историка Поля Мари . Особенностями данного периода являлись: использование языка мифов при критике мифологических воззрений, отнесение мифов к. Рациональное и иррациональное в ранней греческой философии. Вера или неверие?

Коран занимается больше проблемой веры и неверия, темой борьбы за веру, темой «старые пророки — новые пророки». Один из мифов, въевшихся в религиоведческие представления современных. Это славянское слово, скалькированное с греческого sofrosine, . Антихристианская мифология неоязычников. Образец Заполнения Формы 2 Ндфл 2013 подробнее. Православие — это истинная Вера в Единого Бога Отца и в Его Сына.

Перемены эти связаны с радикальными переменами самих представлений об истине и о бытии. Античность и Средневековье исходили из уравнения – “истина есть сущее”. Истина есть само бытие, и потому “истина” есть категория онтологическая. В Новое время происходит деонтологизация этого понятия: истина – это свойство моих представлений о бытии.

Правда, в начале этого перехода “Истина” еще продолжает считаться характеристикой самого бытия – но вот само бытие уже начинает писаться с маленькой буквы. Здесь еще истина – это то, что не зависит от исследующего ума и воли. Однако характерно онтологическое уравнивание Творца и людей в качестве поставщиков истинной фактичности. Для античности и отчасти Средневековья “произведения человеческих рук оказываются чем- то случайным и преходящим. Бытие есть мысль, произведение же человека, напротив, есть смешение логоса с нелогичностью, и вдобавок уходит в прошлое вместе со временем.

Но настает Средневековье. И христианское отношение к Священной Истории освящает мир людской переменчивости: отныне не только Вечность сакральна. Отныне и порожденное временем уже не рассматривается как недостойное именоваться истиной. Истина омывается временем – ибо явлена “в полноте времен при Понтии Пилате 1. В поисках истины люди обращаются к историко- временной кон- кретности.

В этом стремлении искать истину не только в Небесах Вечности сказался и классический способ богословской аргументации, ищущий обоснования своим предположениям в истории Церкви, в действиях и суждениях древних Соборов и Отцов. Кроме того, по мысли Кассирера, даже в немного более позднем описании мира как системы причинно- следственных отношений (“понять – значит знать причину”) скажется именно религиозный архетип, согласно которому объяснение кроется в прошедших священных временах. В секуляризованном виде архетип Священной Истории породит в мире Ренессанса культ истории и культ наличности. То, что есть вокруг нас, то, что мы видим сегодня, и то, что произошло прежде и сообщено нам с достоверностью хроники, есть истина. Простое и восторженное описание многообразности мира, характерное для Возрождения, сменяется в XVI веке стремлением каталогизировать мир. Хайдеггер это назовет “научным досмотром мира”.

Совершенно естественно это приведет к торжеству принципа экономии: стремлению свести это многообразие к как можно меньшему числу первопринципов. Но это означает, что у исследователя в руках оказывается некая онтологическая виза: то, что не подойдет под его принципы каталогизации, может быть сочтено неистинным и вообще небытийным. Тем самым историзм сменяется своеобразным субъективным телеологизмом: истинно то, что соответствует целям моего исследования. В логическом пределе это значит, что именно мой проект бытия и дает смыслы вещам моего мира.

Ergo – истина есть то, что соответствует моему замыслу о ней. В философии культ историко- центристской объективности и факта ломают Юм и Кант.

Отныне Истина не то, что дано, а то, что сделано. Нам сегодня странен культ механизмов и механических игрушек, характерный для XVII- XVIII вв.

Но у него была вполне определенная метафизическая нагрузка: человек утверждает себя в качестве творца реальности. О прометеевско- фаустовском дерзании, без памятования о котором пафос европейской научной революции окажется непонятным, напоминает Макс Шелер: “Основная ценность, определяющая развитие новой техники, заключается не в том, чтобы придумывать экономичные и полезные машины, полезность которых можно было бы предварительно легко узнать и измерить. Она предполагает цель сконструировать все возможные машины, правда сначала только в мысли и в виде плана, посредством которых можно было бы управлять природой в любых целях, полезных и бесполезных. Великие столетия “открытий и изобретений” вдохновляла идея и ценность человеческой власти и человеческой свободы по отношению к природе, а вовсе не одна только мысль об ее использовании. Речь идет о переносе инстинкта власти с Бога и человека на вещи. Отсюда многочисленные игровые и технически невыполнимые попытки “сделать” все из всего, которые предшествуют зрелому этапу технической эпохи (алхимия, автоматы и т.

Фактичность Ренессанса и зари Нового времени – это то, что содеяно до нас и дано нам. Теперь же место факта занял артефакт: то, что сделано нами, есть истина, то, чего технологию мы знаем и можем воспроизвести. Фаустовский дух прогоняет Логос: “Что надо знать, то можно взять руками”5. Ныне человек устанавливает значения вещей своими проектами.

Реальность есть то, что может быть сконструировано хотя бы математически. Познание перестает быть пассивным отражением действительности и превращается в некое творение. То, что вульгарно называют действительностью, попросту являет собой хаотический и бессмысленный материальный мир, который нужно вычертить на теле Вселенной, – излагает путь мысли Канта испанский экзистенциалист Ортега- и- Гассет. Кант сбросил маску наставника и выступил диктатором”6. В этом смысле вполне можно говорить, что Кант в своей философии домыслил то, что в реальном жизнеощущении вошло в жизнь европейских элит уже с Галилея. До Галилея человек перед природой был как ученик, позволяющий своему учителю говорить что угодно.

Но теперь, уже не довольствуясь коллекционированием фактов, “ученый со времени Галилея обращается к природе как судья при исполнении своей должности, принуждающий свидетелей ответить на вопросы, которые он им ставит”7. Нигилистическая суть этой установки вполне очевидна.

Все онтологическое богатство бытия редуцируется к продуктам человеческой деятельности, а в конце концов, поскольку человек не может воссоздать самого себя, он должен пасть жертвой собственного нигилистического позитивизма. Эту логику прекрасно итожит в полемике с рационалистом- агностиком один из героев Честертона: “Сперва вы ненавидите все, чего не сведешь к логике, потом – просто все, ибо ничто в мире не сводится к логике без остатка”8. Дух тотальной конструируемости в конце концов не может не восстать против Бога просто потому, что бытие Его поистине “нетварно”, т.

И ницшевский Заратустра вполне логично говорит своим ученикам: “Я не хочу, чтобы ваши домыслы простирались далее вашей созидающей воли. Вы можете создать Бога?

Так не говорите ни о каких богах. Памятуя о том, что мы можем вполне обладать лишь тем, что мы можем сконструировать или смоделировать, естественно прекратить все попытки богопознания постановкой простого вопроса: зачем нам познавать то, чем мыне можем обладать . То, что этот гносеологический конструктивизм не может не обра- титься против самого человека, тоже вполне очевидно. Ведь современному человеку кажется, что угрозы нет только в том случае, если он контролирует ту часть мира, в которой он сейчас находится.

Поскольку же человеческая душа нетехнологична, ее очевидным образом нет. Религия тоже нетехнологична.

Искушение овладения миром сменяется сегодня искушением овладения сознанием: психоанализ, гуризм, йога. Поэтому, с точки зрения христианина, впору задуматься не только об экологической ответственности человеческих действий во внешнем мире, но и об экологии нашей собственной души. Наша духовная природа должна быть ограждена от наших попыток овладеть ею – как и внешняя природа: нужна экология души, экология сознания.